сентябрь 14, 2026
Мы знаем — у него нет сознания, чувств, личных воспоминаний и настоящей привязанности к нам. Но все равно расскрываем свои страхи, просим утешить после расставания и ловим себя на мысли: «он понимает меня лучше всех». Так искусственный интеллект незаметно превращается из инструмента в эмоционально значимого собеседника, а иногда и в замену реальным отношениям.
Искусственный интеллект. Роботы. Машины. ИИ
Шедеврум / Altapress.ru
Интелфилия — термин, обозначающий сильную эмоциональную и психологическую привязанность к искусственному интеллекту, в частности чат-ботам и нейросетям. Люди начинают воспринимать виртуальных собеседников не просто как инструменты, а как полноценных партнёров, что порой перерастает в зависимость.
В нынешних реалиях современные нейросети создают впечатление живого диалога, умея адаптироваться к потребностям пользователя, подстраиваться под его настроение и даже выражать эмпатию.
«В последнее время тоже злоупотребляю ИИ и должен сказать, что эффект Элизы действует и на меня», — признается медицинский психолог и когнитивно-поведенческий психотерапевт Михаил Козлов.
Эффект Элизы — склонность человека приписывать компьютерной системе человеческие намерения, чувства и понимание. Современный ИИ особенно легко запускает этот механизм: он поддерживает контекст разговора, подстраивается под стиль пользователя, реагирует на эмоциональные формулировки и создает впечатление внимательного диалога. Мы понимаем, что перед нами алгоритм, но эмоционально можем реагировать на него как на социального партнера.
Обычно все начинается вполне безобидно. Человек использует ИИ, чтобы получить информацию, решить задачу или что-то придумать. Затем обнаруживает, что после разговора ему стало легче. ИИ отвечает быстро, не раздражается, не осуждает и доступен практически в любое время.
Повторяющийся опыт постепенно формирует устойчивое представление: он меня понимает; с ним безопасно; ему можно рассказать то, чего я не могу сказать другим.
Так функциональное взаимодействие приобретает эмоциональный смысл.
«Исследования показывают, что люди с высокой социальной тревожностью, чувством одиночества и тревожным типом привязанности легко вступают в отношения с ИИ, прежде всего за счет его предсказуемости и стабильности, поддерживающей обратной связи, компетентности, легко вызываемого чувства близости, постоянного социально-эмоционального присутствия и доступности», — объясняет Козлов.
И здесь возникает парадокс: ИИ способен дать человеку многие внешние признаки близости, практически не создавая риска отвержения. Для человека с высокой социальной тревожностью это особенно привлекательно.
В отношениях с живыми людьми приходится выдерживать неопределенность: собеседник может не согласиться, обидеться, отказаться от разговора или предъявить собственные требования. ИИ этого не делает.
Но есть принципиальная разница: человек переживает близость, а ИИ — нет. Он не скучает по пользователю, не беспокоится о нем между разговорами и не испытывает привязанности. Даже если его ответы звучат заботливо, за ними нет человеческого субъективного переживания.
Для тревожно привязанного человека особенно важны подтверждение близости, предсказуемость и страх потери контакта. ИИ предоставляет все это почти идеально: он доступен, терпелив и готов продолжать разговор столько, сколько потребуется.
Проблема возникает, если такой опыт начинает вытеснять реальные отношения. Человек может постепенно обнаружить, что ему проще написать ИИ, чем поговорить с партнером или другом.
Реальный мир начинает казаться конфликтным и непредсказуемым, а цифровой собеседник — безопасным и понимающим.
«Благодаря антропоморфному дизайну и персонализации общения ИИ-собеседник может легко удовлетворять эмоциональные потребности, что для тревожно-привязанных людей оказывается сладким обманом - доступной парасоциальной привязанности», — говорит Козлов.
При избегающем паттерне ситуация может выглядеть иначе. Такой человек способен использовать ИИ преимущественно как инструмент — для информации, интеллектуального погружения и решения задач, не формируя выраженной эмоциональной связи.
Поэтому важен не столько психологический ярлык, сколько вопрос: какую функцию ИИ начинает выполнять в жизни человека?
Особый риск возникает, когда ИИ начинают использовать как единственного психологического интерпретатора собственной жизни. Человек предполагает, например, что его проблемы связаны с травмами детства. ИИ предлагает такую гипотезу, подробно ее развивает, пользователь приносит новые воспоминания и получает еще больше подтверждений.
Постепенно гипотеза может начать восприниматься как установленный факт. Здесь возникает замкнутый круг: человек ищет подтверждение — ИИ формулирует убедительное объяснение — человек воспринимает его как доказательство и возвращается за новым подтверждением.
Проблема в том, что убедительность текста не равна его истинности. ИИ может построить психологически правдоподобную историю о человеке, не имея достаточных оснований считать ее верной.
Поэтому особенно рискованно отдавать нейросети роль единственного источника психологической диагностики или принимать на основании ее ответов серьезные решения в ситуации психического кризиса.
Михаил Козлов рассказывает о случае женщины зрелого возраста, которая после неудач в личной жизни и карьере долго обращалась к психологам и различным эзотерическим практикам. В какой-то момент ей посоветовали обратиться к ИИ.
Началось интенсивное общение. ИИ связал ее нынешние трудности с детскими обидами и это объяснение стало для женщины мощным «осознанием».
Доверие к системе постепенно стало практически безоговорочным. Затем последовали различные дыхательные и телесные практики, однако общение сопровождалось социальной изоляцией, усилением депрессивных переживаний и в итоге суицидальным кризисом.
«По сути, речь могла идти о бредовой индукции у внушаемой личности, ну и естественно, межличностная уязвимость и нарушения привязанности тут важный посредник», — считает эксперт.
Разумеется, по одному описанию нельзя ставить человеку диагноз или утверждать, что ИИ буквально «вызвал психоз». Но этот случай хорошо показывает потенциально опасный механизм: уязвимый человек может начать воспринимать алгоритм не как собеседника, а как безошибочного авторитета, который объясняет ему самого себя и окружающий мир.
Само по себе удовольствие от общения с ИИ не является проблемой. Он действительно может помогать структурировать мысли, готовиться к сложным разговорам или переживать временное одиночество.
Последний пункт особенно показателен. ИИ действительно может знать о человеке очень много, потому что человек сам рассказал ему это. Но знать информацию о человеке и понимать его не одно и то же.
Демонизировать ИИ было бы неправильно. Человек вообще склонен эмоционально реагировать на персонажей, виртуальных героев и цифровые объекты. Антропоморфизация сама по себе не патологична.
Вопрос в другом: помогает ли эта связь человеку возвращаться в реальную жизнь — или постепенно заменяет ее? Если после разговора с ИИ человек лучше понимает себя и идет обсуждать проблему с близкими или специалистом, технология может быть полезна.
Если же он начинает считать искусственного собеседника единственным, кто его понимает, отказывается от человеческих отношений и принимает важные решения только на основании его советов — это уже повод остановиться.
«Поэтому людям с интерперсональными трудностями стоит быть очень внимательными к ИИ», — подчеркивает Михаих Козлов.