Конфликты разноверия
Заводы славились не только своим трудом, но и историями — порой смешными, порой драматичными. Одну из таких историй пришлось улаживать лично Андреасу Беэру, первому главному начальнику Колывано-Воскресенских заводов.
Он прибыл на Алтай в 1744 году во главе комиссии, чтобы разобраться в делах демидовских предприятий, а затем возглавил заводы. Но помимо производственных задач, ему досталась головная боль иного рода — конфликты между рабочими на религиозной почве.
На одном из заводов, которым управлял Беэр, работали люди разных вер. Сам Андреас Венедиктович был лютеранином, а первого пастора на Алтае еще не было и в помине.
Среди рабочих было много старообрядцев — тех, кого власть преследовала за веру. Беэр предпочитал закрывать на это глаза, поскольку люди были трудолюбивыми и, что важнее, непьющими. Пристрастие к спиртному среди заводских было настоящим бичом, а трезвый мастер — на вес золота. Демидов прямо писал: «Лучше с ними не ссориться, иначе заводы встанут».
Нередко случалось, что другие конфессии, в частности христианская, вступали со старообрядцами в конфликты, которые тормозили рабочий процесс похуже пьяниц.
Получалась парадоксальная ситуация: государство и общество недолюбливали старообрядцев за веру, а заводы держались именно на них. Религия здесь была не делом совести, а производственной необходимостью. И Беэр это отлично понимал: в 1748 году он поручил Пимену Старцеву спроектировать Петропавловскую церковь, куда могли спокойно ходить верующие рабочие.
Дисциплина по-горнозаводски
Если Демидов, основатель первого завода на Алтае, был фигурой почти мифической, то система наказаний, которую он и его преемники выстроили, была вполне реальной и пугающе абсурдной.
Рабочий Бельсинского прииска Александр Южаков в 32 года был в бегах 10 раз. За это он получил в общей сложности 9625 ударов розгами и палками и ссылку на Нерчинскую каторгу.
Штрафовали за все: за прогулы, пьянство, нарушение тишины. За каждый пропущенный день — рубль, позже 60 копеек, если рабочий не представлял свидетельство о болезни. При этом тот, кто пропустил 29 дней, получал плату за 21. А если болезнь затягивалась на 31 день, вовсе не получал ничего.
Начальство не гнушалось незаконных мер: в 1864 году Барнаульская контора принимала крестьян и заключала их в арестантские роты, чтобы те точно выходили на работу.
Историк Василий Семевский писал, что рабочих обязывали «хорошо вести себя, не грубить, самовольно не отлучаться», а взамен приисковое управление обходилось с ними «человеколюбиво и без притеснений». На деле это своеобразное «человеколюбие» оборачивалось штрафами, арестами и розгами.
«Утешение в горькой доле»
Логичным следствием такой жизни стал повальный алкоголизм. Среди рабочих шахт было много ссыльных — воров и убийц, привозивших с собой традиции уголовного мира: пьянство, любовь к игре в карты и дракам. После месяцев тяжелого труда люди ехали в кабаки и пропивали практически все заработанное жалованье.
На вопрос о причинах они отвечали: знаем, мол, свою глупость, знаем, что много денег пропадает в пьяном виде, но «вино — единственное утешение в горькой доле».
Кульминация абсурда наступала в убогих кабаках. Рабочие требовали «подать вина, что господа пьют», то есть шампанского. Настоящего игристого, разумеется, не привозили, но подавали бутылку бурды по цене подлинного напитка — 7–8 рублей. За эти деньги можно было купить двух овец.
Один рабочий поступил более оригинально: купил в лавке рулон красной ткани, разложил ее как дорожку от дороги к кабаку и прошествовал по ней.
Администрация боролась с пьянством разными способами. Во второй половине XIX века, когда сибирские города превратились в центры разгула, генерал-губернатор Восточной Сибири приказал проводить рабочих мимо городов. Однако торговцы спиртным и проститутки сами стали выезжать им навстречу.
Не меньший урон золотодобыче наносили «спиртоносы»: они сбивались в вооруженные банды, закупали алкоголь и направлялись к приискам. Рабочие тайком пробирались к ним в тайгу и обменивали украденное золото на спирт.
Ползунов и мутное стекло
Технический прогресс на Алтае тоже шел нелегко. До 1753 года барнаульцы затягивали окна бычьим пузырем и слюдой — стекло приходилось везти из Москвы и Петербурга и оно часто билось в дороге.
Тогда решили построить свое стекольное предприятие. Место выбрали в трех верстах от поселка Барнаульского сереброплавильного завода. Из Санкт-Петербурга прибыли два «стеклянных мастера»: Калашников и Кормовесицкий. Для помощи им собрали 11 учеников.
Через два года предприятие выдало первую продукцию, но стекло получилось мутным. Причину брака мастера определить не могли. Тогда за дело взялся унтер-шихтмейстер Иван Ползунов, будущий создатель паровой машины. Почти месяц он провел на заводе, вникая в детали, и докопался до истины: материал неправильно охлаждали.
Работа шла круглосуточно, в две смены по 12 часов. Стекло варили трех сортов: зеленое (самое дешевое), белое и хрустальное — для начальства.
Даже мутное стекло власть сумела обратить в выгоду: распорядилась продавать фунт целой посуды за полтора фунта осколков того же сорта. А в окнах домов вместо бычьего пузыря наконец появилось настоящее стекло.
Кстати, сам Ползунов вскоре переехал в опустевший домик «стеклянных мастеров». Там он и умер, не дожив неделю до запуска своей знаменитой «огненной машины».
Потерянный патент
Отдельная история — технология, на которой работал завод Пранга. Матвей Богданович приобрел запатентованный метод получения соды французского химика Николы Леблана. Но вот незадача: ровно за 100 лет до этого, в 1764 году, тот же способ — спекание природного сульфата натрия с древесным углем — открыл барнаульский лютеранский пастор Эрик Густав Лаксман.
Лаксман не только открыл, но и успешно применял свое изобретение в промышленных масштабах — на собственном стекольном заводе в Тальцинске. Вот только патентом себя не обременил. А зря.
Француз Леблан повторил те же опыты в 1791 году — уже после Лаксмана, — но оказался куда дальновиднее: взял и запатентовал. Так метод барнаульского пастора через столетие вернулся на Алтай под названием леблановского. И Пранг, сам того не подозревая, использовал на своем заводе технологию, придуманную его земляком за век до этого. Просто потому, что Лаксман не побеспокоился о бумажках.
История почти ироничная: изобретение сделано в Барнауле, а имя ему дал француз, который вовремя зашел в патентное ведомство.
Зарплата ордерами
В истории Акутихинского стекольного завода был эпизод, связанный с зарплатой. В 1924 году, как и на многих других предприятиях после Гражданской войны, для расчета с рабочими катастрофически не хватало денежных средств. Тогда заводоуправление решило печатать собственные квазиденьги — сначала их назвали талонами, а затем ордерами с номиналом от 1 копейки до 10 рублей.
Печатали их в бийской типографии на простой бумаге — односторонние, размером примерно 10×7 см. На талонах первого выпуска значилось: «Государственный стекольный завод. Талон №... на сумму... Имеет хождение только на территории завода». Второй выпуск, уже под названием «ордера», вышел с надписью: «Акутихинский стекольный завод имени Ленина».
Хождение эти «деньги» действительно имели только на территории завода — на них покупали продукты в рабочем кооперативе. В том же 1924 году печатать квазиденьги прекратили, а заводоуправление выкупило неотоваренные «ордера». Часть из них сожгли, а другую по-простому вывалили на берег Оби, благодаря чему они и попали к коллекционерам.
Сегодня акутихинские ордера — настоящий раритет. Талонов первого выпуска сохранилось не более 30 штук, второго — около тысячи. Стоят они 4–6 тыс. рублей за экземпляр.
