Фольклорист — о том, как звучит настоящая народная песня и почему «Катюша» — тоже фольклор

— Ирина, говорят, вы за песнями по деревням ездите. Это правда? Как это вообще происходит, куда отправляетесь?

— Алтайский край, понятно, регион, где много сел и деревень. Есть два подхода в собирательском фольклоре. Первый вариант: мы точно знаем, где можно что-то записать, и именно туда едем. У нас есть ряд таких, можно сказать, брендовых вещей, которые известны на федеральном и даже международном уровне.

Как, например, в Солонешенском районе есть похоронно–поминальный обрядовый комплекс — он считается нематериальным культурным наследием. И мы уже точно знаем, что там можно записать старинный материал.

— А какой второй вариант?

— Может быть еще ознакомительная экспедиция по предварительной договоренности. Хорошо, если в селе есть кто-то знакомый, кто знает конкретных старожилов. Либо если едем без знакомств, то выходим на администрацию, заранее, еще на берегу договариваемся: мы к вам приедем, официальная делегация, специалисты. Они дают список старожилов, приставляют работника культуры, который с нами ходит.

И мы уже идем, что называется, в ноль — разговариваем и смотрим на месте, что можем записать. Это могут быть песни, частушки, обряды, воспоминания о детстве: как праздновали главные праздники, как колядовали, что на Масленицу делали, как свадьбы играли. Спрашиваем все.

Но здесь надо понимать: самих носителей традиции все меньше. Сейчас в основном это бабушки и дедушки где-то 1930-х годов рождения. Надо быть очень внимательными, потому что на этих людей очень сильно повлияла советская вокальная школа.

— А как именно повлияла?

— Народная песня — совсем не то, что мы слышим по телевизору. Это некая музыкальная формула, присущая конкретной местности. Алтайский край заселяли переселенцы практически со всей Центральной России, они везли сюда свою культуру. Старообрядцы, например, люди замкнутые, они традицию сохранили практически в первозданном виде.

В 1980-е годы еще можно было все это записать. У них в традиции, скажем, двухголосие. А уже поздние потомки, росшие в советской клубной системе, начинали это украшать, добавлять голосов, менять звукоизвлечение. И даже зная старые песни, они сегодня по большому счету поют по-советски. Приходится сравнивать с экспедиционными записями старых лет, например, с 1960-ми годами, чтобы понять, как это на самом деле правильно звучало.

— Что еще изменила советская школа?

— В советское время задачи сохранить особенности конкретной местности не было, поэтому выстроили общую крепкую вокальную школу, которая дала свои результаты.

Еще момент — фольклорные песни, как правило, очень длинные, а зритель по законам жанра начинает скучать на определенной минуте, так что песни сокращают. Настроение тоже меняется. Нужно же побольше веселого: петь весь концерт только заунывное нельзя, это уже режиссерски неграмотно.

Важна оказалась красивая сценическая форма. Фольклор обрабатывали: могли заменить незнакомые слова, сделать ориентировку на зрителя. В сценической культуре важны определенные костюмы, должны быть крупные формы, чтобы издалека видно было. А сам костюм может лишь слегка напоминать по стилю традиционный.

Все это работает на связку «зритель — артист», которая как раз отличает советскую школу.

— А старожилов вообще приходится уговаривать спеть?

— Бывает. У нас есть бабушки, которых мы уже давно знаем, приезжаем из раза в раз. У них к нашему приезду заготовлен список, но исполнить они хотят не все и не всегда. Приходится разговаривать, к себе располагать, немножко задабривать. Они потом размягчаются — что-то поют, а когда-то могут и ничего не спеть.

— Вы упомянули звукоизвлечение. Что это такое? Работа горла, дыхание?

— Да. Во-первых, народная песня поется всегда с опорой, диафрагма всегда работающая. Каких-то ограничений нет — звук должен просто лететь. Изначально ведь пели на улице, обрядовое пение — природное, голосовое, пронзительное. Петь нужно громко и звучно, чтобы, во-первых, было слышно всем даже на другом конце деревни, а во-вторых, потому что это связь с потусторонними силами, которые наши песенные просьбы должны услышать и помочь.

К тихим песням — например, колыбельным — это тоже относится. Голос держится на хорошей опоре. Там тоже своя энергетика, свой ритм, настрой, чтобы ребенок успокоился, перешел в сон.

У меня есть опыт участия в других творческих проектах, не связанных с фольклором. Это полезно в плане вокального развития, но очень непросто.

Например, в традиционном пении есть понятие цепного дыхания, когда песня должна как речка литься, как единый монолит, без остановок. Один человек так не сделает никогда, только хором. А в эстраде ты один, и там совершенно другие законы звукоизвлечения. Академическое пение тоже совершенно не похоже на народное. Нужно уметь распределять дыхание по-другому.

Не говоря уже о том, что публика разная, и на сцене себя вести надо по-другому. Несколько раз я прям чувствовала себя бездарем с большой буквы Б, честное слово.

— Есть ли в традиции что-то, что работает буквально? Вы говорили о связи с высшими силами...

— Например, есть такое понятие — стреловые хороводы. Это обрядовое действо, которое совершали в том числе чтобы вызвать дождь. И мы сейчас, если какой-то важный фестиваль, стреловые хороводы никогда не поем, не водим. Потому что работает. Шутка ли, но опыт есть: не хотите фестиваль запороть — лучше не надо стреловых.

Сама «стрела» — это не круг, как мы привыкли. Это линия. Стоят двое крайних, встречаются посередине, идут, идут и встают по краям, а остальные продолжают движение двумя стрелами, которые все время «текут». Как детская игра в ручеек. Есть вариант, когда идут в одну линию, например, вдоль улицы, из леса, в деревню.

— Наверное, вообще у любой народной песни есть что-то, что цепляет за душу?

— Да, помимо таких обрядовых подтекстов, в любой народной песне есть особая энергетика. Мы своим ученикам включаем записи, чтобы показать, как это бывает. Например, песни села Тулата, там живут казаки. Их культура — тоже бренд края. У их песен есть настрой, от которого мурашки по коже, и с годами он не меняется. Хотя слышно, что уже поет возрастной человек, а энергия все равно молодая.

— Откуда берутся костюмы для фольклорных коллективов? Это музейные копии?

— Чаще всего действительно ориентируемся на музеи. Костюм шьется с нуля по образцам. И здесь очень важно понимать: ты должна быть одета соответственно своему возрасту и социальному статусу. Очень часто можно увидеть, например, на сцене старушек в кокошниках. А ведь это девичьи уборы. Или могут быть элементы замужней женщины на девочках.

— Стандарты красоты тогда, наверное, тоже были другие?

— Абсолютно. В традиции упитанный — значит здоровый. Худая девка была в хвосте претенденток на хорошее замужество, потому что считалось, что она больная, со скотиной и полем не справится. Смотрели, чтобы ноги были сильные, коса толстая, длинная, кожа — кровь с молоком. А если не повезло и уродилась худой — надевали по три-четыре юбки, спускали гармошкой чулки, чтобы ноги казались толще.

Отсюда и природа костюма. Одежда никогда не была приталенной. Женщина подвязывалась всегда под грудью, а не на талии. Живот не перетягивали — особенно важно было как можно дольше скрывать беременность, чтобы не сглазили. Исследователи считают, что приталенные сарафаны в кино вроде «Тихого Дона» появились уже по законам кинематографа. В реальной традиции — распашонка, не привлекающая внимания к фигуре.

— А что насчет статуса?

— У крестьянок это были контрасты: на синем платье могли нашить белое или красное кружево, яркий передник. У казачек — все в тон ткани. Если кружево, то той же расцветки. Пояс женщина завязывала на левую сторону, мужчина — на правую.

Украшения — бусы, серьги — изначально служили оберегом, отвлечением глаза. Чем больше бус на женщине, тем выше ее статус в обществе. Но как только заканчивался детородный возраст, женщина снимала с себя все украшения.

А вот платок замужняя женщина носила всегда, волосы не показывала, заплетала две косы вокруг головы — они создавали внутренний каркас, который придавал объем убору.

— Понятно, зачем на сцене блестящие кокошники. Неужели в реальных фольклорных костюмах не так красиво?

— Когда ты аутентично одет, ты на сцене не потеряешься. Настоящий традиционный костюм, сшитый по всем правилам, — это всегда ярко, фактурно. Ленты с бисером, стекло, камни, вышивка — глаз не отвести.

— А как вообще человек сегодня попадает в фольклорный коллектив?

— По-разному. На городском празднике увидели — понравилось — подошли к руководителю. Дети идут в школы искусств, взрослые приходят в основном после концертов в Доме народов, через знакомых, родственников.

Часто пишут и приходят те, кто представляет фольклор именно как нечто сценическое: балалайка, ложки, кокошник до небес, сарафаны. Когда понимают, что традиция – это нечто другое, анализируют, надо им это или нет. Бывает, уходят. Это нормально, люди ищут себя.

— А вы сами как начинали?

— Во втором классе школы к нам пришла молодая учительница, студентка Алтайского института культуры, решила создать детский фольклорный ансамбль. Это были 1980-е годы, ничего достать было нельзя. Понятие, как должен одеваться фольклорный коллектив, было очень смутным.

Нам завхоз купил несколько рулонов ярко-бирюзового ситца с яблоками и грушами. Мы все ходили в одинаковых круглых сарафанах из этого ситца, с тесьмой на переднике — стилизация, конечно. Уже потом познакомились со специалистами Государственного художественного музея, они показали настоящие костюмы, как вышивались, какие виды бывают.

— А что в самих песнях поначалу удивляло, может, даже вызывало отторжение?

— Отторжения как такового не было, но у новичков бывает. Потому что слова часто непонятны. Человек привык к массовым «Ой, цветет калина» или «Ой, при лужку, при лужке». А тут начинаешь петь что-то более сложное.

Или вот бывает хоровод: слова протяжные, непонятные, повторяющиеся — и так семь минут. Возникает в песне какая-нибудь «голубеня». Для современного человека непонятно, это вообще кто. Оказывается, молодая девушка. И поется это все, например, с диалектными «щоканьем». Новичку трудно как-то сложить все в голове. Но это и есть настоящая традиция, это и есть настоящая деревня.

Или вот песня времен Великой Отечественной войны, записали ее в Третьяковском районе. Бабушка пела, сама себе на гармони играла. Сюжет в том, что на берегу Волги остался в живых один лишь комроты, который вызвал огонь на себя, и отец вынужден дать команду стрелять по сыну. А дальше поется, как летят журавли из Сибири в Моздок, то есть логика съехала вообще. Вроде бы набор образов, и сюжетной стройности нет. Для новичка это очень сложно, но когда ты уже в традиции, понимаешь: часто в народной песне логики просто нет, и относишься к этому спокойно.

— Что человек чувствует, когда сам участвует в хороводе, а не смотрит со стороны?

— Пока сам не пройдешь в хороводе — не поймешь. Можно стоять и слушать: поют что-то, ходят. Но изнутри совершенно другие чувства. Это ощущение единства, соборности. Ты понимаешь, что здесь все — единомышленники, что ты не один. Присоединение к чему-то большему дает невероятный заряд силы.

В фольклоре нет понятия «зритель и артист». На вечерках, бытовых танцах и кадрилях, которые раньше водились минут по 40, не было тех, кто стоит и смотрит. Если кто-то просто наблюдает — это либо надсмотрщик, либо изгой. Все танцевали, знакомились, присматривались друг к другу, и у парней была возможность и характер показать, и посмотреть, как девушка что называется в руки «ложится», удобно ли обнимать ее. Поэтому мы всегда зовем людей присоединиться. Потому что без личного участия не прочувствуешь.

Если увидите хоровод, не стойте в стороне, идите со всеми. Только тогда и поймете, что такое настоящая традиция. Ну и еще это просто весело. Попробуйте обязательно.

— Куда поехать, чтобы увидеть настоящую народную культуру в нашем крае?

— Конечно, в Чарышский район. Село Тулата — исконная казачья станица, где до сих пор живут потомки тех казаков, что приехали сюда в XVIII веке. А рядом Красный Партизан или само Чарышское — это уже крестьянская культура. Вот буквально несколько километров, а все разное. В Тулату едут со всех консерваторий страны, студентов везут на фольклорно-этнографическую практику.

В Третьяковском районе, в селе Екатериниском есть свадебный обряд — это тоже бренд и просто шедевр традиционной культуры Алтая. В селе Топольном Солонешенского района живут старообрядцы-беспоповцы, очень своеобразная у них культура, в том числе поминальные обряды.

У нас каждый год на Троицу в Топольном праздник — максимально приближенный к тому, как это было. Открытый, межрайонный, приезжают и фольклористы, и просто зрители.

Есть интересные записи в Троицком районе, в Усть-Калманке мы часто бываем. Там, может, и не такие яркие традиции, как в Чарышском или Третьяковском, но материал интересный.

Бывает, что одна и та же песня очень по-разному звучит в разных районах. В одной деревне песню поют протяжно, как лирику, а в другом — чуть ли не как строевую, достаточно бодро. Небольшие вариации в сюжете, а на слух — две совершенно разные песни. Поэтому когда ты исполняешь традицию, ты должен точно знать, какую именно, и уметь объяснить, какую именно локальную версию поешь.

— Часто думают, что фольклор — это что-то про глубокую старину. Но вот у вас в репертуаре есть и песни военных лет. Где граница?

— Четкой границы у фольклора, пожалуй, нет. Наши песни согласуются с традиционным укладом жизни: уместность по времени, уместность внешнего вида, его соответствие тому, что ты поешь. Обязательно нужно знать, где песня записана, какую традицию ты несешь.

Но живая традиция постоянно меняется. Песни Великой Отечественной войны — кто бы мог подумать, что они уйдут в народ? Но вот ушли. Так же как во время войны 1812 года появились казачьи песни про Наполеона, про атаманов. Фольклор — это постоянно обновляющаяся стихия.

Возьмите «Катюшу». Все ее любят. Я вам скажу, есть даже сборник текстов «Катюши» в разных вариантах, он огромной толщины — это уже фольклор. Хотя у песни есть автор. И вот теперь фольклористы рубятся в спорах: все-таки «уходила с берега Катюша» или «выходила»? Люди с пеной у рта готовы доказывать свою правоту. Это первый признак: все — песня народная.

Специалисты долго отмахивались от романсов: это, мол, городская культура, не народная. А сейчас мы все их поем, это такой же полноправный пласт фольклора.

Тюремный фольклор — да, тоже считается. Давайте не забывать, что у нас Сибирь, места изначально каторжные. В Чарышском районе записывали песню о том, как мужчина сбежал из тюрьмы, приехал к жене, а она у другого лежит на груди. Страшная песня. Или песня про тюрьму на Моховой улице в Москве, записанная вообще в Новосибирской области. Учитывая, что до недавних пор мы с новосибирцами были одной территорией, наверняка она бытовала и у нас.

Так что я уверена: сюжеты о том, что происходит сегодня, в том числе о событиях новых вооруженных конфликтов, стопроцентно перейдут в народные песни, которые через много лет пополнят фольклорный корпус. Не все, конечно, но то, что в душе откликается, обязательно народным станет.

— Вы много лет в профессии, видите динамику. Есть ли ощущение, что сейчас фольклор возрождается, становится модным?

— С одной стороны, сегодня есть госзаказ на возрождение и трансляцию традиционной культуры. Но очень часто на местах люди, привыкшие делать «для галочки», просто берут какое-то усреднение, что-то сценическое, и выдают за традицию. Так проще. Не надо консультироваться со специалистами, тратить время на изучение материала. С другой стороны, возможности найти настоящих знатоков сейчас огромны — интернет, соцсети, сайты экспертов.

Обратная сторона — неоязыческие мотивы и псевдо-специалисты. Сейчас куда ни поедешь, тебе обязательно предложат куколку-обережку и «исконно славянские» практики. При этом хороводы могут водить, перевирая рисунок, упрощая все для людей, которые не в курсе, как правильно. Называют обрядовым то, что вообще никакого отношения к традиции не имеет.

Человек видит такую эклектику и разочаровывается: ему говорили про русскую культуру, а показывают какой-то набор осколков. Бывает, сошьют сарафан по всем правилам, а потом начинают туда детали вносить для красоты и так навносят, что лучше бы уже и не брались.

Если говорить о простых людях, которые надели льняную рубаху с вышивкой или стилизованное под традицию платье, — это в любом случае хорошо. Сейчас это модно: серьги, бусы, шали, городские платья по старинным образцам — это на самом деле и удобно, и красиво, и практично. Пусть это стилизация, но это и элемент принадлежности к культуре, который может привести человека к настоящему пониманию.

Подпишитесь на Алтапресс в Телеграме и в Max